editorial
Старение, здравствуй, моё старение
Что общего у разбитых ваз, удовольствия от жизни и ухода за старыми ботинками?
Больше, чем кажется на первый взгляд.

В январе журнал The Economist опубликовал результаты одного исследования. Есть такой экономист, профессор Дартмутского университета, Дэвид Бланшфлауэр. Изучив статистику из 132 стран, он вывел взаимосвязь между самочувствием и возрастом.

Выяснилось *барабанная дробь*, что, приближаясь к 40, люди чувствуют себя всё несчастнее и несчастнее.

Тоже мне новость, скажете вы. Дети открыли для себя кокаин кризис среднего возраста. Но прежде, чем закрыть вкладку, дайте мне еще пару минут.

На графике, похожем на перевернутую параболу видно точный возраст, когда недовольство жизнью достигает пика – 48 лет.

Конечно, прямо сейчас, в апреле 2020 года, я на две жизни вперед насмотрелся на перевёрнутые параболы и начитался про спрямление кривых.

Но вернёмся к нашим 48-летним баранам.

«Люди одинаково движутся по кривой разочарования в странах с высоким и низким уровнем доходов; в странах, где люди живут долго, и странах, где не очень» – пишет автор.

Впрочем есть и хорошая новость. 48 лет прошло, недолго осталось маяться. Шучу.

После 48 лет, люди становятся счастливее*

*Кроме России (и постсоветского пространства). У нас нет перевернутой параболы, у нас гипербола. То есть постепенное снижение удовольствия от жизни и уровня счастья, пока не умрёшь. Но не будем о грустном.


Экономисты и социологи пока не могут понять, почему именно 48 лет. Почему не 42, например… Впрочем, пара предположений у них есть. Люди начинают понимать, какие из их желаний недостижимы и чего они больше не хотят хотеть. Узнают свои сильные и слабые стороны. Может быть даже научаются меньше сравнивать себя с другими.

Мне больше верится в другую версию – необъективность выборки, особенно ближе к концу возрастной шкалы. Счастливые и довольные люди живут дольше, это факт. Так что перевёрнутая парабола просто показывает тех, кто вообще дожил до этого возраста и рад уже поэтому.
Но есть еще одна теория.

С возрастом мы примиряемся с несовершенством мира и себя самого. В молодости ждешь, что, взрослея, будешь планомерно достигать совершенства и успеха во всем. Представляя себя 40-летнего, ты видишь счастливую и гармоничную семью, большой светлый дом с золотистым ретривером на лужайке, уважение коллег по профессии и любимую работу, которой отдаёшься без остатка.

Но даже лучшие планы мышей и людей идут вкривь и вкось. Где-то по дороге этот светлый образ мутнеет, на хрустальном шаре появляются трещины и шероховатости. И незначительные, казалось бы, решения впоследствии меняют всю жизнь. Примерно в этот момент мы и впадаем в «ачтоеслизм». А что, если я отказался бы от той работы и переехал? А что, если бы я развёлся? А что, если не развёлся бы?

Учёные из института Беркли выяснили, что в такие моменты лучше всего отнестись к себе с сочувствием. Не чужие всё-таки люди. «Сожалеть об ошибках нормально», пишут профессоры психологии Вей Чжан и Серена Чен. «Но сейчас, в моменте, правильнее с пониманием отнестись к своему же прошлому — с этого и начинается движение вперёд».

Это, конечно, проще сказать, чем сделать. Но может быть именно поэтому люди постарше чаще бывают довольны жизнью. Есть же вот этот киношный штамп «Я просто хочу, чтобы всё было по-старому».

О чём он? О желании, чтобы наступили времена почище, но при этом чтобы тяжелых моментов как будто бы и не было. Как любимая чашка, которую разбили и склеили. И ты такой ставишь ее целой стороной к себе и типа: «да не, нормальная целая чашка». Но внутри-то ты всё понимаешь.

Может быть с возрастом и правда научаешься принимать свои ошибки, вместо того чтобы делать вид, что их никогда не было.

К слову про чашки.
Кто-то из вас наверняка знает, что такое «кинцуги».

Это древнее японское искусство восстановления разбитой керамики с использованием глазури с золотым песком. Считается, что оно появилось в период Муромати в 15 веке. Японский сёгун Асикага Ёсимаса случайно разбил любимую китайскую пиалу для чая. Будучи настоящим японцем, он аккуратно собрал все осколки и отправил их обратно в Китай для ремонта. Когда пиалу вернули, Ёсимасу чуть не хватил удар.

Пиала была скреплена уродливыми металическими скобами. Керамический Франкенштейн.

Мы не знаем, что сказал Ёсимаса, увидев любимую чашку.

Может он сказал:

— Да каким же, сука, бесполезным дебилам я плачу заработанные кровью и потом деньги, что они позволяют себе так обращаться с сёгунами Его Императорского Величества.

Это он себя имел в виду под сёгунами Его Императорского Величества.
Или он сказал:

— Да неужели, блин, никто не починит мне эту долбаную чашку?
В общем, что-то такое. Стенограммы нет, но все сходятся на том, что это была такая немножко раздраженная реплика в воздух.
Просто даже закалённому в битвах сёгуну тоже иногда нужно пожаловаться на жизнь.

Немного успокоившись, он поручил местным ремесленникам придумать что-нибудь посимпатичнее.

Метод, который они придумали, получил название кинцуги (kintsugi) от "kin" (золотой) и "tsugi" (соединение).
Японцы не стали пытаться скрыть трещины и сколы. Вместо этого, они склеили чашку, покрыв швы золотой глазурью.

Идея «кинцуги» хорошо ложится в русло японской философии «ваби-саби» (ничто не вечно, не идеально и не закончено). Её сторонники ценят простые, не вычурные и старые вещи.

Как старый нож, который служит уже не первый десяток лет и даже из настоящего сантоку превратился в нечто среднее между сантоку и европейским шеф-ножом.
Как покрывающийся патиной велосипедный рюкзак, с которого потихонечку сходит вощение.
Как выцветающие джинсы, которые с каждым годом всё больше становятся продолжением ноги.
Как доставшиеся от прадеда фронтовика часы.
В этом есть что-то от дзен-буддизма, где тоже считается, что старые и потрепанные вещи не нужно выбрасывать или обделять вниманием. Напротив, в них огромная ценность. Их нужно ремонтировать и ухаживать за ними с любовью. Ведь заплатка на любимых шерстяных носках или на локтях кардигана не просто продлевает их жизнь. Она напоминает о том, насколько ты любишь эти вещи, насколько не хочешь с ними расставаться.
Вот что пишет об этом в своем эссе «Взгляд из чайной на склеенную керамику» (A Tearoom View of Mended Ceramics) Кристи Бартлет:

«Прежде всего склеенная керамика напоминает о ходе времени. Мало что так хорошо передает идею ударов судьбы, как сколы, трещины и линии разлома на некогда разбитой на кусочки вазы […] Склеенная керамика символизирует одновременно надлом и продолжение жизни после него. В линиях золотой глазури навсегда запечатлен момент, когда чашка была сломана. Он остается с нами навсегда, но при этом линии разлома символизируют и переход предмета в новое состояние бытия, и победу над бренностью при помощи ремонта. Перед нами вещь, в которой воплощены и тленность всего, и неподвластность смерти, жизнь до удара и после него. […] В своем перерождении вещь обретает новую природу, в которой есть и старые черты, и что-то новое. Это похоже на цикл реинкарнаций, когда одна жизнь близится к концу, а другая начинается».

Впрочем, люди не были бы людьми, если бы не попытались заработать в том числе и на этом.

Эту технику изобрели 600 с чем-то лет назад. С тех пор дня не прошло без того, чтобы один японский мастер не обвинил другого в том, что тот, дескать, специально разбил вазу, склеил и продал втридорога очередному охочему до дешёвой духовности нуворишу.

Так и с одеждой. Идее искусственно состаривать джинсы или шить твидовые пиджаки сразу с заплатками на локтях в обед сто лет. Но сегодня я хотел сказать о другом.

Да, во всём этом символизме есть немного дешевой сентиментальности. Но в эпоху культа молодости, новизны и идеальной картинки, кинцуги напоминает нам об одной важной мысли. Нужно уметь ценить неидеальность, несовершенство и незаконченность во всём, начиная с себя и тех, кто нас окружает.

И каждый раз, надевая свои 10-летние ботинки с неоднократно меняной подошвой, я напоминаю себе именно об этом.
А какие старые вещи бережёте вы?